Репортаж Филиппа Фирсова. Кубла Хан. Дворец наслаждений , масло на холсте Мировая литература ХХ века, отвергая старую школу "критического реализма", создавала новые системы методов и приемов, которые уже не ограничивались элементарным жизнеподражанием.

Латиноамериканская литература подарила читателям непревзойденные образцы так называемого "магического реализма". Одним из ярчайших представителей нового течения был Хорхе Луис Борхес. Китай Он родился в Аргентине в году, но его юность прошла в Европе, где в начале х годов он сблизился с кружком молодых испанских писателей, называвших себя "ультра". Он начинал как поэт, но Борхес, по сути, навсегда остался поэтом.

По-своему Борхес добивается того же, что и другие латиноамериканские писатели - Амадо, Гарсия Маркес, Кортасар, с той лишь разницей, что их фантастическая реальность подпитывается мифом и фольклором, тогда как Борхес, работавший с середины 1960-х годов директором Национальной библиотеки в Буэнос-Айресе, черпал свои истории из тысяч книг, и каждый раз вымысел в его рассказах воспринимался как чистая правда.

Кубла Хан Согласно Борхесу, сон - это присутствие универсального в единичном, знак, который меняет стратегию чтения и "психологическое время" текста и читателя.

В прозе Борхеса реальное и фантастическое отражаются друг в друге, как в зеркале, или незаметно перетекают друг в друга, как проходы в лабиринте. Читая его рассказы, вспоминаешь строки Ахматовой: "Лишь зеркало видит сны...". Рассказы Борхеса тоже часто кажутся снами: ведь во сне люди, которых мы знаем, обычно реальны и известны, но с ними происходят невероятные вещи.

Зеркало, лабиринт, сон - эти образы особенно любимы Борхесом. Кубла Хан В рассказе "Сон Кольриджа" Борхес пишет, что лирический фрагмент "Кубла Хан" приснился английскому поэту Кольриджу в один из летних дней года. Сон одолел его, когда он читал энциклопедиста Парчеса, повествующего о строительстве дворца императора Кубла-Хана, славу о котором на Западе создал Марко Поло.

В "Сне" Кольриджа случайно прочитанный им текст начал расползаться; когда он проснулся, ему показалось, что он сочинил - или воспринял - поэму примерно из трехсот строк. Он запомнил их с поразительной ясностью и сумел записать этот фрагмент, который остался в его записях.

Кубла Хан

Кубла Хан Поэт увидел этот сон в году, а в году опубликовал отчет о нем. На одной из страниц было написано: "К востоку от Ксамду Кубла-хан воздвиг дворец по плану, который он видел во сне и сохранил в памяти. Монгольский император Кубла Хан в XIII веке видит во сне дворец и затем строит его в соответствии со своим видением; в XVIII веке английский поэт, который не мог знать, что строение было создано во сне, видит во сне поэму об этом дворце, недавно разрушенном.

Размышляя над этим совпадением, Борхес задается вопросом: "Мог ли Кольридж прочитать текст, неизвестный ученым, еще до этого года? Почему бы не предположить, что сразу после разрушения дворца душа императора проникла в душу Кольриджа, чтобы восстановить дворец в словах - более прочных, чем мрамор и металл. Первая мечта воплотила дворец в реальность; вторая мечта осуществилась много лет спустя!

За сходством обоих снов стоит некий план; огромный промежуток между ними говорит о сверхчеловеческой природе исполнителя этого плана. И этот человек не мог не знать о снах двух когда-то живших людей, и, возможно, эта серия снов не имела бы конца, а ключ к ним находился бы в последнем из них..." Кубла Хан В этом рассказе Борхеса сон уже предстает в новом качестве, которого читатель не видел ни у одного из других писателей.

Сон используется по-новому.

Сон используется в рассказе как средство придания повествованию интриги и занимательности. С другой стороны, "Сон Кольриджа" - пример настоящей интеллектуальной прозы, в которой важна передача новой и интересной информации. История двух снов занимательна еще и потому, что передает новые факты и знания, которые занимательны сами по себе.

Однажды, из-за плохого самочувствия, он принимает наркотическое средство и читает труд Паршеза, в котором речь шла о деяниях монгольского правителя. Через некоторое время сон одолевает нашего поэта, и во сне он зримо видит лирический фрагмент необыкновенной красоты, прославляющий небесное великолепие дворца, задуманного и созданного из снов монгольского правителя.

Проснувшись, он стал торопливо записывать мифические строки, боясь потерять фрагменты из-за точно приближающейся реальности дневного мира. Но, как это всегда бывает, неожиданный визит прервал работу. Несмотря на это, выдающиеся современники поэта высоко оценили эти фрагменты незаконченной поэмы. Мраморный дворец Тадж-Махал, Индия Затем рассказчик ведет нас на экскурсию и знакомит с более или менее похожими казусами, произошедшими с другими героями истории.

Тартини в состоянии бодрствования пытался воспроизвести музыку сна; Стивенсон получил сюжеты, то есть общие контуры, во сне. Удивителен и случай с Кэдмоном, первым церковным певцом англичан. Будучи уже старым и простым пастухом, Кэдмон однажды лег спать в конюшне, среди лошадей, и во сне кто-то позвал его по имени и приказал ему петь. Кадмон ответил, что не умеет, но ему сказали: "Пой о начале всего сотворенного". И тогда Кадмон запел стихи, которых никогда раньше не слышал. <Когда он проснулся, то не забыл их и смог повторить перед монахами соседнего монастыря. Он так и не научился читать, но монахи объяснили ему тексты Священной истории, и он "жевал их, как хорошее животное жвачку, и превращал в сладкие стихи, и так он воспел сотворение мира и человека, и всю историю, рассказанную в Бытие и Исходе о сынах Израиля, и их вход в Землю Обетованную, и многое другое из Писания, и Воплощение, Страсти, Воскресение и Вознесение Спасителя, и сошествие Святого Духа, и учение апостолов, и ужас Страшного Суда, ужас адских мук, блаженство Рая, милостивые и грозные суды Господа."

Пересматривая случай, подаривший миру несравненную музыку слов, Борхес дает своего рода анализ проявлений неких тайных сил, которые в конечном итоге породили незабываемый сон Кольриджа. Этот сон пришел к поэту в году, а извлеченное из глубин этого сна стихотворение, с объяснением его незавершенности, он опубликовал в году. Двадцать лет спустя в Париже был опубликован первый в Европе перевод персидского историка XIV века и главного визиря монгольских правителей Рашид ад-Дина, который восхвалял дворец монгольского правителя Китая: "К востоку от Ксамду Кубла-хан построил дворец по плану, который он видел во сне и сохранил в своей памяти".

Так первый сон, приписываемый Кубла Хану, воплотил дворец в реальность; второй, приснившийся пять веков спустя Кольриджу, породил поэму или начало поэмы, вдохновленной дворцом.

Настало время обратить внимание на некоторые обстоятельства, оставшиеся за рамками истории. История и дух Востока, запечатленные на страницах великих магов слова, полны и других сходств. Так, почти за сто лет до сна Кубла Хана и ровно за шесть веков до сна Кольриджа, породившего поэму, Низами Гянджеви, классик азербайджанской литературы, основатель грандиозного поэтического жанра "Хамса" "Пятистишие", создал поэму "Хафт Пайкар" "Семь красавиц".

В поэме Низами восхвалял великолепие и красоту семи дворцов, явленных ему в ниспосланных ему снах. Если вернуться к истории дворца Кубла-хана, то в "Истории четырех Улугбеков", принадлежащей перу Улугбека, потомка Тамерлана и великого ученого и государственного деятеля XV века, мы читаем следующее о китайском походе Кубла Хубилай-хана: "Вскоре Хубилай решил остановиться в городе Ултан, Рядом с Чаканду он поселил здание, Эту местность он назвал Диду, Там он построил здание для своего трона".

От блеска его земли даже небеса осветились, Этот трон созвал людей в город, Хубилай был на нем, как небо и месяц, Это доброе место было подобно небесам. По повелению знаменитого падишаха вокруг него были возведены стены, Расстояние от одной стены до другой было равно размаху одной стрелы.

Первая стена позвала людей в город.

Первая стена называлась Кирьяс, Вторая - место эмиров, Третья - место стражи, Четвертая - место резиденции падишаха. Монголы называли этот город Ханбалыг. Еще одним памятником, оставшимся от него, была большая река, которая брала свои воды из реки Зайтун, начиналась от порта Индии в сорока днях пути и протекала прямо через центр Ханбалига. Ее ширина была такова, что люди переплывали ее на кораблях, а торговцы плавали по ней вверх и вниз для торговли.

Некоторые говорят, что длина окружности города составляла четыре фарсаха, а другие говорят, что ширина города достигала четырех фарсахов. Только Аллах знает истину! Когда пришло время, Кубла-хан отправился завоевывать и Японию, как одинокий корабль, надменно стоящий на якоре совсем рядом. Казалось, всего один шаг, и все, она будет завоевана безоговорочно! С этим намерением в году была организована первая экспедиция кораблей из вассальной Кореи, но внезапный тайфун разбросал корабли, помешав осуществлению плана.

Годом позже еще более многочисленная армада попыталась высадить многотысячную армию на Японский архипелаг. О горе, снова ниоткуда взявшийся тайфун потопил несметную флотилию, и все завоеватели, вплоть до последнего нукера, утонули или были убиты и взяты в плен.

У монголов пропало всякое желание повторять бесплодную попытку покорить Ямато, а история обрела новое слово - "камикадзе", что означает "божественный ветер"

.

Не стоит и говорить, что вся эта история, начавшаяся в далеком сне далекого правителя и претерпевшая всевозможные метаморфозы, растянулась на века. Но я лишь попытаюсь связать воедино нюансы той оригинальной Была ли она оригинальной? Примерно так: первоначальный сон Кублахана - строительство великолепного дворца по эскизам этого сна - произведение Пархиса, прочитанное Кольриджем перед сном - спуск поэмы, воспевающей несравненное величие дворца - рассказ Тартини, Стивенсона и Кэдмона - поэма величайшего азербайджанца, "Хафт пайкар" - "История четырех улусов" Улугбека - неудавшееся завоевание Японии - перевод поэмы Кольриджа на узбекский язык, выполненный вами - еще одно эссе к рассказу Маэстро, написанное неким словесником, предпочитающим скрываться под личиной "Нодир Шамс" - и, конечно, настоящие рассуждения, которые ложатся на лист бумаги, пока я сам продолжаю писать.

Тадж-Махал ночью Приведенные выше примеры и ситуации, не считая почтенного произведения о сне Кубла Хана и поэмы английского поэта, продолжали существовать автономно и разрозненно на перекрестках истории, пока маэстро Борхес не связал их воедино и не вдохновил меня внести свой вклад в эту величественную вереницу идентичных явлений. И наверняка эта преемственность будет продолжаться еще долгое время, ибо, как сказал сам Борхес: "...если схема верна, то однажды ночью, от которой нас отделяют века, какому-нибудь читателю "Кубла Хана" приснится статуя или музыка.

Этот человек не будет знать о снах двух живших когда-то людей, и, возможно, эта серия снов не будет иметь конца, а ключ к ним будет находиться в последнем из них. Но какова мораль всего этого? Стоя у подножия истории, повествующей о причудливых метаморфозах таинственного плана некоего существа, о далеком дворце далекого правителя, я думаю о другом, не менее достойном возвеличивания, сооружении.

Мне снится Тадж-Махал, это мраморное чудо, которое веками возвышается над знойным Индостаном, являясь вечным символом достойного правления моих предков, выходцев из Андижана. Краткая предыстория, послужившая платоническим толчком к созданию Тадж-Махала, такова: когда Захируддин Мухаммад Бабур стал правителем Ферганы в возрасте двенадцати лет, после трагической смерти своего отца, он загорелся желанием воссоздать былую империю своего великого предка Тимура со столицей в Самарканде.

В тот год ему удалось захватить Самарканд, но правил он им менее четырех месяцев. Провидению было угодно, чтобы после неравного противостояния с опытным ханом Шейбани и из-за междоусобиц среди Тимуридов молодой Бабур, вкусив чашу горечи, был вынужден покинуть пределы Мавераннахра.

В последующие годы Бабур завоевал Афганистан и Индию, положив тем самым начало империи Бабуридов. При нем работало 20 000 ремесленников и мастеров.

Мавзолей представляет собой пятиглавое сооружение высотой 74 м на платформе, с 4 минаретами по углам, к которому примыкает сад с фонтанами и бассейном.

Стены выполнены из полированного полупрозрачного мрамора, инкрустированного полудрагоценными камнями. Особенность мрамора в том, что при ярком дневном свете он кажется белым, на рассвете - розовым, а в лунную ночь - серебристым. С самого начала Тадж-Махал вызывал восхищение, минуя все культурные и географические барьеры, являясь памятником высочайшей любви и преданности достойного потомка великого Бабура, утонченного певца всеочищающей любви.

Этот дворец, возведенный правителем-Бабуридом, более великолепен и грандиозен, чем тот, который был порождением мечтаний монгольского хакана и который побудил английского поэта создать поэму. И было бы справедливее возвеличить в стихах достоинства Тадж-Махала, вечного символа безграничной любви и преданности, чем того, который воздвигнут в Поднебесной как символ безмерного высокомерия Кубла-хана.

В самом деле, Тадж-Махал - истинное творение всех самых высоких и божественных чувств, тогда как Вальгалла Кубла Хана не имела никаких других достоинств, кроме того, что была результатом мечтательного видения. Ко всему прочему, дворец Кубла, построенный в тринадцатом веке, уже канул в Лету, но памятник любви Шах-Джахана по-прежнему сияет своей красотой, маня к себе другие влюбленные души. Сэмюэл Тейлор Кольридж написал поэму в году и опубликовал ее только 19 лет спустя, в году.

А если учесть, что строительство Тадж-Махала было завершено задолго до этих "околопоэтических" событий, в году, то также нет сомнений, что к тому времени литературные круги Европы уже достаточно знали об этом сказочном дворце и чарующих легендах о нем и о красоте империи Бабури в целом. Более того, предшественник Кольриджа, Джон Мильтон, в своей эпической поэме Paradise Lost красочно описал величественные города этой империи, Агру и Лахор[4].

Эта поэма, впервые опубликованная за год до знаменитого наркотического сна Кольриджа, была широко известна и уже пользовалась большой славой на Западе к тому времени, когда в восемнадцатом веке был написан Кубла Хан.

Бруна Тенорио Бруна Тенорио в фотосессии в Тадж-Махале Но, как мы видим, эта таинственная сила, "пока еще неизвестный людям архетип, некий вечный объект", склонный нарушать покой сердец и владеть грезами людей, решила действовать по своему усмотрению. В качестве прелюдии к магическому плану она сначала приснилась монгольскому правителю в виде величественного дворца, который вскоре был воссоздан наяву по надменному приказу императора. <Пять веков спустя удивительные строки о красоте того дворца были явлены поэту с Альбиона, также во сне. Чуть раньше мы упоминали и другие звенья этой многовековой цепи.

Если сравнить два разных эпизода о великих зданиях, то в данном случае легко обнаружить диаметральный контраст во всех отношениях: дворец Кубла Хана безвозвратно канул в Лету, а Тадж-Махал, символ высших устремлений, по-прежнему притягивает сердца и умы своим великолепием. И это различие является самым важным в данном примере. Но логика парадокса должна была вдохновить Кольриджа на создание столь же парадоксальной поэмы об утраченном великолепии, сколь и на восхваление славного величия существующего творения.

Увековечить в сердцах утраченное сооружение было скорее изначальной сутью тайного замысла. Разве небытие не манит нас больше, чем существование?

Навигация

Comments

  1. Не знаю, что тут такого нового и интересного, без сомнения полезно, но всё-таки вторично…


Add a Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *